Научный журнал

Научное обозрение. Фундаментальные и прикладные исследования

Введение

Современный этап технологического развития, берущий начало в промышленной революции XVIII века, актуализирует вопрос о факторах, определяющих эволюцию вида Homo sapiens. В то время как футурологические концепции часто акцентируют внимание на киборгизации или дигитализации индивидуального сознания, вопрос о глубинных причинах подобного ускорения эволюции вида Homo sapiens остается открытым.

Одним из вероятных факторов, наряду с ростом численности популяции, могло стать формирование нового системного качества – коллективного сознания. Как отмечал В.И. Вернадский, человечество в своем развитии представляет собой не просто биологическую популяцию, но геологическую силу, преобразующую планету. Данное исследование ставит целью определение критериев, позволяющих говорить о возникновении коллективного сознания как эмерджентного свойства больших человеческих групп.

Методы

Исследование базируется на интегративном подходе, сочетающем структурный анализ и теоретический синтез культурно-исторической теории Л.С. Выготского, аналитической психологии К.Г. Юнга, историко-антропологической концепции Ю.Н. Харари, социально-нейробиологического подхода М. Либермана и учения о ноосфере В.И. Вернадского. Методом сравнительного анализа исследуются структурно-функциональные характеристики индивидуального сознания, коллективного сознания и коллективного интеллекта, что позволяет эксплицировать коллективное сознание как самостоятельный агент ноосферной эволюции по В.И. Вернадскому.

Результаты

В ходе проведенного исследования выявлены следующие закономерности формирования коллективного сознания. Рабочая гипотеза исследования постулирует, что генезис коллективного сознания детерминирован конвергенцией трех ключевых параметров, которые в макроэволюционной перспективе репрезентируют последовательные стадии становления ноосферы [1, с. 412–415]:

1. Количественный критерий. Наличие критической массы популяции (порядка ~1 млн особей и более), что создает потенциал для сложных сетевых взаимодействий. Робин Данбар в своих исследованиях показал, что размер социальной группы у приматов коррелирует с объемом неокортекса, при этом для Homo sapiens оптимальный размер устойчивой социальной группы составляет около 150 человек («число Данбара») [7, с. 89–92]. Однако переход к более крупным сообществам требует качественно иных механизмов социальной интеграции [5, с. 156–159].

2. Качественный (нейробиологический) критерий. Достижение определенного уровня сегментации мозга и развитых нейрокогнитивных структур, позволяющего оперировать абстрактными символами и участвовать в распределенной мыслительной деятельности. Ключевую роль здесь играет «социальный мозг» – термин, введенный М. Либерманом для обозначения специфических нейронных сетей (включая медиальную префронтальную кору, височно-теменной узел, предклинье), настроенных на социальное обучение, взаимодействие и понимание психического состояния других [10, с. 58–63].

М. Либерман убедительно доказывает, что эти структуры являются «настройкой по умолчанию» для человеческого мозга: когда мы не заняты конкретной задачей, мозг автоматически переключается на социальное мышление [10, с. 75–81]. Этот нейробиологический аппарат является субстратом для усвоения культурных кодов и формирования того, что Л.С. Выготский называл высшими психическими функциями [2, с. 145–148].

3. Временной (структурный) критерий. Существование указанных условий на протяжении нескольких поколений, необходимого для формирования устойчивой знаково-символической системы. По Л.С. Выготскому, именно знак выступает культурным медиатором, преобразующим натуральные психические функции в культурные. Слово становится средством произвольного направления внимания, абстрактного мышления и волевого поведения [3, с. 267–274].

Параллельно происходит кристаллизация архетипов коллективного бессознательного. К.Г. Юнг определял архетипы как универсальные, врожденные психические структуры, составляющие содержание коллективного бессознательного [12, с. 64–67]. Они выступают глубинными психологическими паттернами, наполняющими символические системы универсальным содержанием [4, с. 154–158]. Дж. Ш. Болен продемонстрировала, как архетипы античных богов продолжают функционировать как внутренние драйверы поведения и социальных ролей в современном обществе [8, с. 28–35].

Именно третий критерий является системообразующим, однако он реализуется через второй. «Социальный мозг» (М. Либерман) выступает биологическим интерфейсом, через который индивид интериоризирует знаково-символическую систему (Л.С. Выготский), черпающую свои универсальные сюжеты из архетипического фундамента (К.Г. Юнг). Таким образом, архетип (К.Г. Юнг, Дж.Ш. Болен), знак (Л.С. Выготский) и «социальный мозг» (М. Либерман) в совокупности образуют неразрывную триаду: биологический механизм, глубинный психологический паттерн и культурно-историческое орудие, совместно конституирующие коллективное сознание – ту самую «мысль», которая, по В.И. Вернадскому, преобразует биосферу в ноосферу.

Отсутствие хотя бы одного из этих условий, как показывают примеры изолированных сообществ [3, с. 312–315], препятствует переходу на новый уровень социальной организации и эффективности.

Эволюция психики и социальной организации: от общины к ноосфере.

Сравнительный анализ с предшествующими гоминидами (например, неандертальцами) демонстрирует, что их когнитивный аппарат был в большей степени ориентирован на решение узкопрактических задач индивидуального выживания [15, с. 387–392]. Как отмечает А.В. Марков, увеличение объема мозга у неандертальцев коррелировало преимущественно с объемом операционных действий, выполняемых индивидом автономно, тогда как у Homo sapiens наблюдается иная траектория – развитие именно социально-когнитивных способностей [15, с. 401–407].

Переход к виду Homo sapiens ознаменовался возникновением новых социальных структур. При численности общин, превышающей ~150 человек, возникает феномен коллективного интеллекта, основанный на разделении труда. Переход от небольших групп к крупным общинам, как отмечает Ю. Н. Харари, стал возможен благодаря способности Homo sapiens конструировать и совместно верить в интерсубъективные реальности – общие мифы, которые не существуют вне коллективного воображения [9, с. 27–31].

Эти «мифы» (религии, государства, корпорации, деньги, права человека) являются проявлением формирующегося коллективного сознания, где архетипы предоставляют универсальный каркас [12, с. 89–94], а знаково-символические системы – их культурно-специфическое наполнение, усваиваемое через механизмы социального мозга [10, с. 112–118]. Этот процесс можно рассматривать как ранние этапы кристаллизации ноосферы – сферы разума, которая, по Вернадскому, представляет собой новое геологическое явление на нашей планете [1, с. 478–485].

Эволюцию этого процесса можно представить следующим образом:

Этап 1 (Анимизм). Опосредованное взаимодействие с миром через персонификацию сил природы. Л. Леви-Брюль характеризовал первобытное мышление как «дологическое», основанное на принципе партиципации (сопричастности), когда границы между субъектом и объектом размыты [11, с. 78–84]. Зарождающиеся архетипы проецируются вовне, на природные объекты и явления [11, с. 112–117].

Этап 2 (Политеизм). Качественный скачок. Архетипы кристаллизуются в антропоморфных божествах, каждое из которых воплощает определенный аспект человеческой психики и социального опыта [8, с. 58–65]. Как показывает Дж.Ш. Болен на примере греческого пантеона, боги-архетипы (Зевс, Гера, Афина, Афродита и др.) становятся ядром знаково-символической системы, организующей социальную жизнь [8, с. 89–96]. Социальный мозг обеспечивает эффективную передачу этих сложных мифологических конструкций через ритуалы, нарративы и социальное обучение [10, с. 145–152].

Этап 3 (Монотеизм и идеологии). Дальнейшая абстракция. Заключительный этап формирования коллективного сознания, по-видимому, произошел около 8000 лет назад, ознаменовав эпоху неолита и возникновение первых цивилизаций [5, с. 198–203]. Единый Бог или светские идеологии становятся центральными символами, объединяющими огромные популяции.

Как показывает Ю.Н. Харари, именно такие «общие мифы» позволяют миллионам незнакомцев эффективно кооперироваться в рамках государств, империй и религиозных общин [9, с. 156–162]. Христианство, ислам, буддизм, а позднее – либерализм, коммунизм, национализм – все эти системы представляют собой мощные коллективные сознания, способные координировать действия миллиардов людей.

Этот этап знаменует собой становление мощных, глобальных потоков в ноосфере, где коллективное сознание начинает оказывать обратное влияние на биосферу в масштабах, предсказанных В.И. Вернадским [2, с. 89–95].

Информационные и системные аспекты коллективного сознания

Индивид не формируется в изоляции, его сознание конституируется через интерфейсы социального взаимодействия (аудиальные, визуальные, тактильные). Как подчеркивал А.Р. Лурия, развивая идеи Л.С. Выготского, сознание имеет системное строение и социальное происхождение [13, с. 45–51]. Язык не просто средство коммуникации, но инструмент формирования самого сознания [13, с. 89–97].

В данном контексте уместна аналогия с многопоточными процессами в информатике, например, задача об «обедающих философах». Отдельный индивид в социуме может находиться в одном из состояний: «размышление» (актуализация и приобретение компетенций), «действие» (реализация компетенций) или «блокировка» (кризис, вызванный невозможностью действовать из-за недостатка ресурсов или компетенций).

Коллективное сознание, будучи эмерджентным свойством системы, не сводится к сумме индивидуальных сознаний, но подчиняется принципам детерминизма и системной целостности. Э. Дюркгейм, один из основоположников социологии, утверждал, что коллективные представления обладают собственной реальностью и оказывают принудительное воздействие на индивидов [7, с. 78–84]. Согласно этого же принципа мы не можем признавать наличие коллективного бессознательного К.Г. Юнга в отрыве от непосредственно сознания [12, с. 112–118].

Ключевым отличием коллективного сознания от коллективного интеллекта (например, крупной корпорации или научного сообщества) является наличие экзистенциального измерения – страха небытия и стремления к самосохранению. Это подтверждается анализом тоталитарных идеологий XX века, где доминировала не прагматическая логика, а именно экзистенциальная риторика «выживания за счёт уничтожения другого» [6, с. 223–229].

Х. Арендт в своем фундаментальном исследовании показала, что тоталитарные режимы апеллировали к глубинному страху распада коллективной идентичности, конструируя образ внешнего врага как экзистенциальной угрозы [6, с. 367–374]. Этот механизм коренится в нейробиологии социального мозга: согласно М. Либерману, стремление к социальной связи является первичной потребностью, а социальная боль и награда обрабатываются теми же нейронными контурами, что и физическая боль, и удовольствие [10, с. 201–207].

При этом, подобно нейронным сетям, обладающим свойством нейропластичности, коллективное сознание демонстрирует способность к компенсации и восстановлению после потерь (демографических, идеологических). Идеи, религии, государства не могут быть тотально уничтожены, но лишь ассимилированы или трансформированы [14, с. 145–151]. К. Доусон убедительно показал, что религиозные традиции обладают поразительной устойчивостью и способностью к адаптации, сохраняя свое ядро на протяжении тысячелетий [14, с. 198–205].

Важно отметить, что индивид может одновременно участвовать в нескольких «сознаниях» (профессиональном, национальном, религиозном, фанатском). Это объясняет, почему индивид так глубоко погружен в «символическое поле» (Л.С. Выготский), структурированное архетипами (К.Г. Юнг). Угроза исключения из коллектива или распада его знаково-символической системы воспринимается на нейробиологическом уровне как угроза выживанию [10, с. 267–273].

Коллективное сознание, таким образом, обладая свойствами самореферентной системы, является активным агентом в ноосфере. Его экзистенциальное измерение, проявившееся в тоталитарных идеологиях XX века, коренится не только в культурном, но и в глубоком нейробиологическом страхе «социальной боли», связанной с утратой принадлежности к общей символической системе. В то же время, его созидательный потенциал, направленный на кооперацию и генерацию знаний, является главной движущей силой ноосферогенеза [1, с. 512–518].

Выводы

Проведенный анализ демонстрирует, что коллективное сознание является сложной многоуровневой реальностью. Синтез подходов Л.С. Выготского (знаково-символическое опосредование), К.Г. Юнга и Дж.Ш. Болен (архетипическое наполнение), Ю.Н. Харари (интерсубъективные мифы), М. Либермана (нейробиология социального мозга) и, что принципиально важно, В.И. Вернадского (ноосфера как планетарный контекст) позволяет создать целостную модель его генезиса и функционирования.

Ключевым выводом является то, что коллективное сознание представляет собой не просто социально-психологический феномен, но и фундаментальный элемент перехода биосферы в ноосферу. Оно конституируется и воспроизводится через динамическую связь между глубинными архетипами, исторически изменчивыми знаково-символическими системами, биологически обусловленным «социальным мозгом» и проявляет себя как геологическая сила в рамках ноосферы.

Его изучение требует преодоления редукционистских подходов, будь то сведение общества к психологии масс или сознания – к активности нейронов [13, с. 234–241]. Природа, как правило, реплицирует успешные паттерны, и структура коллективного сознания, вероятно, является макро-уровневым повторением структур сознания индивидуального [15, с. 456–462].

В этой связи методология его исследования должна быть междисциплинарной, включая инструментарий нейронаук, социологии, антропологии и теории сложных систем [7, с. 267–273].

Практическое применение

Дальнейшие исследования в этом направлении могут позволить разработать эффективные механизмы управления социальными процессами и предотвращения деструктивных конфликтов, проистекающих из экзистенциальных противоречий между различными коллективными сознаниями.